"Он сломался. Мой отважный 12-летний сын, который все 50 дней войны стойко держался, не капризничал, помогал, ...

выполнял все наши просьбы, стоически терпел неудобства быта, поддерживал меня, когда я ломалась, он не плакал, когда покидал дом, когда прощался с родными, когда расставался со своим папой; он послушно ел то, что дают и спал со мной на одной маленькой кровати, он не просил ничего для себя и старался быть с нами в одной команде.

И вот он сломался. Он плакал, он выл от отчаяния и боли, от усталости и бессилия, от ужаса пережитого в прошлом и от страха того, что ждёт в будущем. И это был момент истины для меня. Я вижу этого подростка, содрогающегося в рыданиях на кровати, и понимаю, что это плачет не ребенок, это ревет басом уже почти взрослый человек.
"Почему с нами это все случилось? Почему я не могу обнять папу? Я очень скучаю по дедушке, ему там плохо, а я хочу быть рядом с ним! Я хочу жить в своем доме, спать в своей кровати, я хочу носить свою одежду, гулять с друзьями и не бояться! Я хочу просто жить! Почему кто-то решил, что ему можно разрушать то, что другие создали?"
Я слушала его и понимала, что я уже не могу использовать "магию мамы", поцеловать его там, где болит, и все заживет, я не могу сказать ему, что все хорошо, не могу взять его на руки и прижать к груди. Пришло его время встретиться с действительностью. Я уже не имею власти ему помочь. Я просто сидела рядом и держала его за руку.
А потом я сказала ему:
- Дорогой мой. Конечно, мы все надеемся на лучшее. Но реальность такова. Я не могу обещать тебе, что мы вернемся в свой дом. Я не могу обещать тебе, что ты увидишь дедушку и бабушку, я не могу гарантировать, что ты еще обнимешь папу. Но я могу пообещать тебе одно. Когда-нибудь ты проснешься, и почувствуешь, что ты в безопасности, ты дома. Когда-нибудь ты еще будешь счастлив. Однажды придет день, когда ты обнаружишь, что ты дышишь свободно, и внутри тебя мир и покой. Этот день настанет. А пока проживай то, что ты чувствуешь. Все твои эмоции законны: и гнев, и страх, и обида, и подавленность, и апатия. Плачь, дорогой, кричи, злись. Это часть процесса. А я побуду рядом.
И он ревел как раненный зверь, а я пыталась не заплакать, держала его руку. Потом я заварила ему мятный чай. Он выпил чай, успокоился и уснул. Я сидела на краю кровати и гладила его по волосам. Это был последний день его детства."